jmdnmd
Мы с Настей идем в магазин у дома. У нас максимум по пятьдесят рублей в кармане. Или в сумочках. Я в фиолетовом коротком платье в мелкий белый цветочек и в голубых босоножках на танкетке. Они всегда казались мне какими-то апогеем женственности и красоты. Еще они были очень удобными - я иногда даже играл в них в теннис со стенкой. Когда-то их танкетка была белой и рельефной, но со временем затерлась и покрылась серо-коричневой пылью, а блестящее покрытие ремешков осыпалось, но мне эти босоножки все равно нравились больше, чем любая другая обувь. А Настя всегда одевалась иначе. Ее мать, какой-то важный прокурор, без проблем оставляла в магазинах шестизначные суммы, и ей не было стремно покупать слишком блестящую, слишком синтетическую, слишком одноразовую одежду. Гардероб Насти был полон цветных шмоток, а вещи в моем шкафу всегда умещались на паре полочек. Ну, еще два или три платья праздничных висели. Зато все было качественное, на века, все долго выбиралось матерью, проверялись все ярлыки, чтобы это был какой-нибудь ебучий хлопок, и так далее. Босоножки эти мне поначалу не хотели покупать, потому что танкетка - это вредно, да и вообще качество какое-то фу. Но у Насти были похожие, красные, и мне так хотелось, и мать сжалилась. И вот, мы с Настей идем в магазин. Вечер, душно, пахнет дождем, откуда-то доносятся веселые крики детей, небо постепенно темнеет, где-то проглядывает розовый, где-то - сверкает оранжевый, и мир кажется таким простым и приятным местом, пока у нас есть по пятьдесят рублей и пока мы вдвоем.
Дома можно соврать, что в магазине была огромная очередь, сейчас же час пик - а самим пойти за дом и играть там с котами или пообщаться со взрослыми девочками. Они из другого мира. Они могут гулять где угодно, даже по Алексеевскому. Нам можно только до магазина и назад. Задерживаемся - и кого-то из взрослых посылают нас искать. Да, иногда было непросто. Но редко. Мы редко задерживались.

Моя нога быстро выросла до тридцать седьмого, и дорога в большинство отделов детской обуви оказалась для меня закрыта. Босоножки отдали кому-то в Балаково. Или выкинули, не помню - сносил я их тогда знатно. Со временем тридцать седьмой перешел в тридцать восьмой, и мать уже не умилялась, когда я мерил ее красивые-красивые бархатные фиолетовые туфли. Она злилась и просила их не растягивать, говорила, что они уже не налезают на меня. Мне почему-то наивно думалось, что я в них пойду на какой-нибудь выпускной или на первое свидание. Их длинная лакированая шпилька пронзила меня в самое сердце, ах, какая это банальная метафора.
Однажды мать переложила их из шкафа в какие-то глубокие закрома. Однажды я перестал примерять ее обувь и одежду. Однажды Настя уехала из нашего дома, и сейчас я едва могу восстановить в памяти, какой это был год, хотя бы примерно. 2013? 2014? 2013, скорее всего. Да и какая уже к черту разница.
Когда-то мы с ней поссорились, я ушел из ее квартиры и сидел на лестнице в подъезде, а она громко сетовала на жизнь, обращаясь к своему коту в типично-подростковых выражениях: "Только ты меня, Рыжик, понимаешь, а эти все придурки меня достали. Особенно эта. Свихнулась совсем".

Свихнулась, да. Никогда не надела мамины туфли на первое свидание. Не держалась с кем-то за ручку перед домом. Не ставила в статусе вк "я так люблю тебя, малыш!!!!!!! уже две недели вместе!!!!!". Мать иногда надевает мои зимние ботинки на толстый носок, ей вроде бы подходят, не знаю. Вещи мои иногда берет. Смирилась с моим внешним видом. Не спрашивала про шрамы на бедрах, когда ставила мне уколы от чего-то там, чтобы, в общем, я не умер от пневмонии. И Настю я видел осенью. Она когда-то со мной красила губы помадой за сорок рублей и мазала веки тенями за двадцать, и мечтала, как в шестнадцать будет ходить в клубы. Сейчас она сидит в анимешно-ролевых конференциях, играет в игры и подписана на паблики типа "Типичный творческий". Настя тоже проебалась. А ее мать потом моей в вотсаппе писала, что я красивым стал, высоким, необычным.

Семь лет назад самой ужасной вещью, которую я мог сделать, был побег в магазин на главной улице города - о, сколько там было всякой ерунды, сережек разных, еще каких-то ненужных штук. А еще продавались чернила-картриджи для перьевых ручек. Это как-то даже звучит сейчас дико, а тогда, что тогда? Первого мая 2010 года соседка снизу, Ксюша, подарила мне перьевую ручку. И эта ручка казалась мне таким важным элементом престижа и принадлежности к высшей касте художников, что я ее каждый вечер разбирал и мыл. И чернила в ней менял, конечно. Шесть лет назад я тоже совершал жуткие преступления - уходил с Настей во двор в двух шагах от нашего, куда нас не пускали. Там я однажды залез на какую-то штуку, у меня упали очки, и я на них наступил. А еще когда до меня докапывались какие-то локальные пацанчики, я отвечал им только одной фразой: "Че сказал?!". Других я не знал. Они шутили, что я глухой. И казались мне жутко, жутко тупыми, и я не хотел ходить в клубы с кем-то из них, и вообще, они еще и мелкие все какие-то были, и рэп матерный слушали, а я любил Линкин Парк.


И сейчас снова, снова лето. Снова где-то кричат дети, снова, кажется, эти же пацанчики слушают матерный рэп в том дворе, снова пахнет дождем, и все идет своим чередом, не замечая, что кто-то отстал, сошел с дистанции или просто повзрослел.
И лето придет еще. И в этом доме будут жить еще десятки таких же Насть и таких же людей, как я - в нашу квартиру заселятся брат с невестой, наплодят детей, и у этих детей будут свои истории, своих побеги в красивый и запретный двор, свои длинные очереди в магазинах. Когда мы въехали в эту квартиру, она была чужая, пустая, брошенная, но когда сюда въедет семья брата, у этого места уже будет история. "А это чья была комната?" - "Вашей тети" - "А где тетя сейчас?" - "Она послала всех нас куда подальше и уехала искать счастье в Москве". Или: "Она спилась". Или: "Не знаю".
Восемь лет я живу здесь как неприкаянный, и скоро этот круговорот жизни меня отсюда вытолкнет. Эта большая квартира всегда мне казалась чем-то жутким, чем-то слишком стереотипно семейным - для большой такой счастливой семьи с животными, кучей детей и улыбающихся бабушек-дедушек, рассказывающих добрые сказки и привозящих из деревни молоко, а не кучу таблеток и жалоб на дальних родственников. Животных у нас никогда не было. Кучи детей - тоже. У брата, может, будет прямо куча, но животных они точно не заведут из-за аллергии. Так и не сложится этот счастливый паззл, вечно чего-то будет не хватать.

Прочитал f20 Анны Козловой. Постоянно удивляюсь, как же легко я могу читать некоторые вещи и как же долго читаю другие. Вообще, логично, что Хайдеггер будет читаться тяжелее повести про девушку с шизофренией, но как-то меня все равно это все еще удивляет. Глупо.
Еще посмотрел Лего Бэтмена. Теперь надо посмотреть тот фильм, в котором какой-то парень говорит "You complete me".